fatheralexander

Categories:

ЗАПАД: УДИВИТЕЛЬНОЕ ВОЗРОЖДЕНИЕ. НЕПРЕРЫВАЮЩАЯСЯ ТРАДИЦИЯ

В прошлой моей беседе я говорил о смерти знаменитого французского писателя Франсуа Мориака и — в связи с ним — об удивительном расцвете, удивительном успехе в наш век именно христианской литературы — произведений, так или иначе вдохновленных христианской верой. Сегодня я  хочу еще раз остановиться на этой теме. 

Многим слушателям, до которых, кстати сказать, вряд ли доходят эти произведения, может показаться, что речь в них идет о какой-то специфической защите религии, о специфически религиозных темах: есть, мол, антирелигиозная литература и есть религиозная. Современный же человек  так устал не только от борьбы и споров, но, главное, от фанатического догматизма, откуда бы тот ни исходил, от давления на него всевозможных идеологий и выдаваемых за «абсолютную истину» убеждений, что и в этой христианской литературе может заподозрить то же самое. 

Между тем — и я уже говорил об этом — только христианская или христианством вдохновленная литература оказалась в наши дни, пожалуй, по-настоящему  свободной — свободной творчески, изнутри. И это потому, что христианское понимание человека и его жизни основано на свободе, вдохновлено свободой. Христианство отвергает всякий детерминизм и, значит, — сведение человека к слепым, безличным «законам природы». Оно не связано ими, не обязано объяснять человека из общеобязательного и механического их действия, оно все заключено в словах: «Дух дышит, где хочет... и не знаешь, откуда приходит и куда уходит» (Ин. 3:8). 

Возьмем для примера творческий мир Достоевского, одного из родоначальников современной, христианством порожденной литературы. Какой бы из больших романов его мы ни взяли — «Преступление и наказание» или «Бесы», «Идиот» или «Братья Карамазовы», — мы находим в них трагедию человеческой жизни, но трагедию во всей ее глубине, ибо это прежде всего трагедия свободного человека. Эту трагедию нельзя свести  ни к экономике, ни к социальному строю, ни к физиологии и анатомии, хотя все эти элементы  и играют там свою роль. 

Но человек Достоевского показан прежде всего как существо свободное — свободное пасть, но и восстать. Способное не только совершать чудовищные преступления, впадать в зло, грех, разврат, но и захотеть возвращения к первозданной своей высоте и чистоте. Достоевский появился тогда, когда вера в человека, его свободу и сложность была заменена верой в общество, науку и так далее. Надо понять и ужаснуться тому, что все современные идеологии счастливого мира и жизнеустройства не только подменяют личность человека обществом, но и попросту ее отрицают. 

И вот тут-то и проходит водораздел между литературой христианской и нехристианской. Согласно первой мир зависит от человека и его свободы. Согласно второй человек целиком зависит от мира и таких безличных величин, как «общественное устройство», «экономическая структура» и так далее. И вот в одном мире, сколько бы ни было в нем греха, зла и страдания, человек может дышать, а в другом, при, казалось бы, безостановочной заботе о нем, человек задыхается. 

И задыхается не только человек, но и сама литература, становясь упрощенной, схематичной и в конечном счете — пропагандой, а значит — переставая быть творчеством. И это, конечно, не случайно, ибо где нет не только признания личности, но и веры в личность, там рано или поздно начинается и отрицание творчества. Нельзя верить лишь в  коллектив и одновременно допускать то предельно личное, чем является всякое творчество. Нельзя утверждать, что все, решительно все в мире определяется извне, и одновременно признавать внутреннюю свободу человека. Вот почему, повторяю, только литература, созданная писателями христианского вдохновения, оказалась в наш социальный и материалистический век по-настоящему свободной и творческой. 

«Дух дышит, где хочет...» Ни Достоевский, ни Мориак, ни теперешний продолжатель и носитель этой традиции Солженицын не ведут своих героев непременно к какому-то счастливому концу, нет. Но о каких бы ужасах, о каком бы зле они ни писали, и ужас, и зло, и страдание в их произведениях отнесены к какой-то высшей свободе, пронизаны льющимся откуда-то светом надежды. И потому в окружающей нас темноте, в эпоху расцвета безличных идеологий, попирающих и отрицающих личность, именно она, эта христианская литература, остается оплотом свободы, ее носительницей и возвестительницей. И происходит чудо: огромному, бездушному и всесильному «аппарату» противостоит человек-одиночка, не имеющий никакой власти, и оказывается духовно сильнее. У нас это Солженицын, как в свое время был Достоевский, как в совсем других условиях, на формально свободном Западе был до самой своей смерти Мориак. 

Современный мир говорит человеку: «Отрекись от своей свободы! И будет у тебя все, что нужно для материального счастья! Забудь только о своей душе, признай, что все в мире — только материя и ее законы!» Но бессмертные герои Достоевского, Мориака, Солженицына уходят от этого соблазна — часто ценою страшных жертв и страданий — и находят свою внутреннюю свободу. И в них оживает мир человеческий, где неповторимое, незабываемое лицо человека  есть единственное мерило, единственная цель, содержание и радость жизни.

Со смертью Мориака стало меньше еще одним христианским писателем, еще одним свидетелем души и духа. Но вот «дух дышит, где хочет... и не знаешь, откуда приходит и куда уходит» он.  Не умрет, не может умереть традиция, имеющая тысячелетнюю давность. На Западе за Мориаком стоит Грин, у нас за Достоевским и Пастернаком место пророков и свидетелей духа занимает Солженицын. Сто лет угашения духа и личности... Но что же торжествует, что имеет значение сегодня в творчестве, кроме духа и личности?   

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic